miguel_kud (miguel_kud) wrote,
miguel_kud
miguel_kud

Categories:

Есть ли предел расширению терроризма?

Скорее всего, взрыв в санкт-петербургском метро и обстрел полицейских в Астрахани – только начало серии терактов, с помощью которых авторы нападений, они же кукловоды исполнителей, намерены «раскачать» ситуацию и добиться каких-то далеко идущих целей. Как мы уже много раз говорили, процессы подобного рода легко выходят из-под контроля первоначальных заказчиков и зачинщиков, поэтому, даже если бы у нас были точные инсайды об их намерениях, надёжно предсказать исход затеянного ими обострения было бы невозможно. Простых людей интересует естественный в такой ситуации вопрос: как долго может продлиться эта конкретная серия террористических атак и возможно ли возвращение к тем благословленным временам, когда об угрозе терактов можно было не беспокоиться.

Но только первый вопрос имеет более или менее чёткий ответ: этот всплеск будет продолжаться до тех пор, пока теракты не «перезагрузят» политическую реальность до совершенно нового состояния, заставляющего строить совсем другие планы и приостановить атаки до постановки новых задач, либо пока заказчики не увидят, что результат может оказаться противоположен рассчитанному, например, из-за угрозы разоблачения. Ответ неприятный, но какой есть.

А вот для ответа на второй вопрос нам придётся вспомнить, почему терроризм приобрёл такой размах и как вообще эта тема попала в центр общественного внимания.

Мне представляется, что в вопросе терроризма мир (или, как минимум, та его небезопасная часть, где делается история) попал в безвыходную ловушку, в рамках которой предстоит пережить автокаталитическое разрастание терроризма, и в лучшем случае оно сойдёт на нет только после немалых жертв. Связано это с откровенной потерей адекватности при оценке явления и реагировании на него, а именно, со слишком расширительным толкованием терроризма и уравниванием всех видов этого явления в новом расширительном толковании, мешающим установке приоритетов.

* * *

Начнём с того, что само понятие терроризма имеет более сотни определений и ещё больше типов использования. Самое распространённое и относительно узкое понимание отсылает нас к этимологии (слово terror изначально означало страх, ужас) и подразумевает метод достижения политического результата через введение объекта запугивания в состояние такого ужаса, чтобы тот выполнил желания террориста. Осуществляется это посредством террора – масштабного нелегитимного насилия, в котором само по себе насаждение страха и ужаса важнее реального ущерба. Поскольку такие действия считаются в крайней степени морально неприемлемыми практически во всех культурах мира, то терроризм приобретает устойчивую негативную коннотацию сродни абсолютному злу.

Таким образом, для отнесения какого-то явления к терроризму в этом понимании выдвигается два ключевых требования: нелегитимность насилия и упор на провоцирование страха, а не нанесение реального ущерба.

Уже в этот момент определение теряет объективность, поскольку отнесение каких-то действий к легитимным или нелегитимным зависит от системы взглядов оценивающего. Далее, где кончается запугивание и начинается реальный ущерб, если для запугивания тоже требуется систематически применять насилие, часто убивать, брать заложников и т.д., т.е. наносить реальный ущерб (пусть и не слишком больших масштабов)? Поскольку точную грань провести сложно, то она просто «выпала» из использования на практике. Фактически любое систематическое насилие можно отнести к терроризму, если только удаётся обосновать его (насилия) нелегитимность.

Собственно, последнее обстоятельство и отдаёт сферу борьбы с террором в руки тех акторов (чаще всего, находящихся у власти группировок), у которых есть возможность навязывать обществу свой дискурс, оправдывая выгодное им насилие в одном случае и доказывая нелегитимность невыгодного им насилия – в другом. Тем самым, они приобретают возможность отнести к терроризму любое течение, прибегающее к насилию, и, воспользовавшись устойчивой негативной коннотацией терроризма в общественном сознании, обосновать сколь угодно жёсткие меры борьбы с ним. Мало того, они могут приписать террористическую практику совершенно мирному течению, к насилию не призывающему и не ведущему, и даже выдумать существование законспирированного террористического течения, разворачивая под этим предлогом репрессии и собственный террор.

* * *

За последние двадцать лет события в террористической и антитеррористической сфере вышли на новый уровень. По завершении холодной войны произошла значительная гуманизация общественного сознания в развитых странах мира (вспыхнувшие на периферии социалистического лагеря войны считались незначимыми), смягчились нравы, исчезло чувство нависающей угрозы, возросла стоимость человеческой жизни. Я понимаю, что для многих читателей слова о стоимости человеческой жизни покажутся кощунством, но это вполне осязаемое понятие, отражающее реальную практику. Под стоимостью жизни можно понимать ту цену, которое готово заплатить данное общество на спасение (продление) человеческой жизни. Например, более богатые страны намного больше тратятся на медицину, в них предпринимаются намного более дорогие меры по соблюдению техники безопасности, поддержанию приемлемой экологии, контролю за качеством товаров – в общем, они реально платят за то, чтобы продлить жизнь своим гражданам. В этом смысле стоимость жизни американца выше стоимости жизни уроженца Сальвадора. Наверное, подсчёты экономистов, условившихся считать стоимостью жизни человека его ожидаемый доход до конца жизни, не так далеки от истины для первого приближения. Хотя, конечно, они не учитывают специфических поправок, вносимых в условиях войны или разгула преступности.

В общем, к середине девяностых в развитых странах мира сложилась уникальная ситуация, делавшая их общества довольно уязвимыми к террору и готовыми заплатить очень много за то, чтобы террора не было. Это спровоцировало, с одной стороны, новую волну терроризма, с другой – беспрецедентные меры борьбы с ним.

Так, раньше террористы целенаправленно били по враждебным группам (государственным чиновникам, силовикам либо солдатам оккупационных армий, знаковым персонам и т.д.), а «обычных» граждан затрагивали эпизодически, в ходе захвата заложников или, например, ограблений (хотя были и исключения). Терроризм нового типа сосредоточился уже не на единичных, а на серийных атаках абсолютно непричастного населения. В некоторых случаях это были атаки против населения враждебных террористам стран, политика которых, как считали террористы, преступна по отношению к их родине. Это, прежде всего, исламский терроризм. Однако в других случаях даже этого не было: сложно понять и даже объяснить эволюцию идей, приведших японскую секту «Аум Синрикё» к химическим атакам в токийском метрополитене; уж, во всяком случае, говорить о неразрешимых социальных проблемах и угнетении японцев точно не приходилось.

По ходу изложения заметим, что неизбирательные атаки на гражданское население породили попытки «переопределить» терроризм через привязку к этому «отличительному признаку» – нацеленности насилия на заведомо беззащитных лиц, «нонкомбатантов», а не силовиков и чиновников враждебных режимов. Однако такое понимание терроризма не прижилось, видимо, потому что хозяевам дискурса о терроризме оно невыгодно. Да и нет смысла настаивать на таком понимании в аналитических целях, потому что целенаправленная атака на гражданских традиционно описывается термином «военное преступление», а не «терроризм».

Надо сказать, что в нескольких случаях новая террористическая тактика оказалась довольно успешной. Так, Испания в 2004 г. прекратила участие в оккупации Ирака после терактов на железной дороге, фактически пойдя на поводу у террористов: для испанского общества стоимость жизни испанцев, которые они спасали, выходя из американской авантюры на Ближнем Востоке, превышала возможные «пряники». (Заметим, мы в данном случае присоединяемся к общепринятому названию этой акции как террористической, хотя с точки зрения иракских партизан, для которых атаки против враждебных стран легитимны, возможно другое определение.) Современное состояние информационной сферы, быстро распространяющей плохие новости, повышает чувствительность общества к потерям человеческих жизней и, следовательно, повышает возможную эффективность терроризма.

Другой стороной медали «повышение стоимости жизни» и «новые информационные технологии» стало появление у правительств новых возможностей для укрепления собственного контроля и обоснования самых жестоких репрессий по отношению к оппонентам. Поскольку общества стали крайне уязвимы к террористическим атакам, то в их глазах теперь стало возможно обосновать любые меры, направленные или якобы направленные на повышение безопасности, осознаваемая ценность которой выросла в связи с повышением стоимости жизни и развитием информационной сферы. Это повысило акции не только террористов, но и тех правительств, которые с ними борются или якобы борются.

* * *

Точное установление последовательности, в которой риторика о борьбе с терроризмом вышла в конце 90-х на новый уровень, заслуживает отдельного исследования. Скорее всего, пример новой риторики подал во время войны с палестинцами израильский официоз, после взрывов в Париже ему последовали западные правительства, а руководство РФ присоединилось к общему хору, завидев возможность подверстать борьбу с чеченским сепаратизмом и бандитизмом к мировому тренду и избавиться тем самым от обвинений в несоразмерном применении силы. А потом последовало 11 сентября 2001 года и пошло-поехало. На фоне якобы войны с терроризмом была развязана агрессия против Ирака и убиты сотни тысяч иракцев, организован лагерь пыток Гуантанамо. Последовав американскому примеру уже внутри своей страны, правящая на Украине хунта развязала откровенный террор против собственного населения, включающий артобстрелы городов с десятками тысяч жертв, бессудные расправы силами безопасности и проправительственными добровольческими формированиями, тысячи политзаключённых, откровенный этноцид и притеснения родного языка большинства граждан.

Фактически правительства мира воспользовались новой волной террористической активности, поднявшейся в 90-х годах, чтобы свести весь спектр разнообразных угроз общественной безопасности к единообразному жупелу и под шумок подогнать под это определение всех своих радикальных противников. Они упрощали себе жизнь, делегитимизируя, лишая права на существование всех своих врагов без разбора. К новой популярной манере борьбы «со всем плохим» присоединялись новые и новые правительства, внося в общемировой дискурс дополнительную панику и поднимая ставки только для того, чтобы решить свои частные задачи борьбы с местными оппонентами. Вовсю шла универсализация терроризма: под это понятие подгонялись любые формы антиправительственной либо международной борьбы, включая те, которые ещё в 80-е годы были бы признаны вполне легитимными. Из терроризма сделали общемировое зло, к носителям которого применимы любые средства, ради борьбы с которым не надо жалеть никаких средств, можно даже прибегать к массовому террору. Крылатую фразу Бориса Стомахина «за нарушение прав человека расстреливать без суда и следствия» в данном контексте можно было бы пересказать в духе «в борьбе с терроризмом не гнушаться никакого террора».

Созданный в результате общемировой тренд «борьбы с террором» принял автокаталитический характер. Те общества, которые включились в общий хор, показали, что реально боятся терактов, и радикальные оппоненты существующих порядков, во многом под влиянием официального дискурса, безосновательно посчитали терроризм с атаками на непричастных эффективным способом достижения военных и политических целей. Возможно, эта реакция изначально предусматривалась программой антитеррористической кампании как возможность оправдать сохранение антитеррористических мер новыми терактами, но в итоге мы пришли к раскручивающейся спирали насилия, в которой выход терроризма на новый уровень повлёк ужесточение «антитеррористической борьбы», за которым, в свою очередь, последовала новая популяризация терроризма, новое ужесточение борьбы и т.д.

Положение усугубляется тем, что обзывание любой беды универсальным термином «терроризм», а не более подходящим словом, отвечающим конкретной ситуации, автоматически загоняет анализ этой беды в узкий коридор, определённый понятием «терроризм», и лишает нас возможности использовать тот инструмент преодоления этой беды, который ей наиболее адекватен. Чем больше проблем мы свяжем с терроризмом, тем тяжелее будет от них избавиться.

* * *

Будет ли эта спираль раскручиваться до бесконечности или сломается на каком-то витке? Полной уверенности у меня нет, но осмелюсь предположить, что, скорее, сломается, по следующим причинам.

Борьба с терроризмом – очень дорогое удовольствие. Дорогое не только в части материальных затрат, но и в части различных неудобств, которые приходится нести людям в рамках этой борьбы. Они будут готовы их нести только до тех пор, пока ожидаемый ущерб от терроризма будет выше этих издержек. И поскольку сама по себе борьба с терроризмом из-за своей затратности будет снижать качество существования и сдерживать рост стоимости жизни (в вышеописанном смысле), то в итоге может оказаться, что предотвращаемый ущерб от терроризма уже не оправдывает возможных издержек. Общество может стать менее чувствительным к терактам и к антитеррористической пропаганде правительства.

С другой стороны, сам по себе терроризм – сравнительно дешёвая и потому эффективная технология, политическая действенность которой может только повыситься из-за усиленной борьбы с терроризмом. Если взрывы регулярно происходят, несмотря на сложнейшие меры безопасности, а правительство через свои СМИ подчёркивает бесценность каждой потерянной жизни, то у террористов возникает соблазн продолжить теракты, а у граждан возникает вопрос к правительству: за что платим и страдаем от неудобств? Победить регулярного противника можно массой, с терроризмом сложнее. Правительству придётся проходить между Сциллой и Харибдой: с одной стороны, повышать эффективность борьбы с террором так, чтобы стоимость борьбы не превышала ожидаемый ущерб от террора, с другой стороны – убеждать публику в том, что возможный ущерб от террора очень велик и стоит принимаемых мер безопасности. Последнее будет затруднено, если с определённой частотой не будут приходить «практические подтверждения» правоты правительства об угрозе терроризма.

В итоге получается, что постоянная раскрутка спирали терроризма и борьбы с ним резко повышает возможность какого-то события, нарушающего баланс между угрозой терроризма и издержками антитеррористических мероприятий. Причём с какой именно стороны придёт беда, сказать почти невозможно. Разве что, следуя поговорке «где тонко, там и рвётся», можно предвидеть, что срывы будут происходить в странах, являющихся «слабым звеном международной системы». Во-первых, это те государства, которые из-за геополитического соперничества буду лишены поддержки соседей и Запада в борьбе с терроризмом. На примере Сирии мы видим, что это резко подрывает возможности правительств, пытающихся установить контроль. Во-вторых, это те государства, правительства которых не способны наладить борьбу с терроризмом эффективно, обращая внимание на приоритетные угрозы и выбирая относительно дешёвые методы противодействия. В-третьих, это те государства, правительства которых считают себя самыми умными и обходятся без обратной связи с подвластным населением, а, значит, не могут оценить реальной стоимости антитеррористических мероприятий. В любом случае те режимы, которые наиболее активно используют предлог терроризма для достижения собственных политических целей, в долгосрочной перспективе рискуют сильнее других, так как принимаемые ими меры сами по себе подрывают «запас устойчивости» их обществ в борьбе с террором.

После того, как описанная спираль обрушится, режимы самых разных государств будут вынуждены уйти от расширительной трактовки терроризма. Произойдёт восстановление дифференцированного подхода, при котором к разного рода явлениям более тщательно подбираются слова, а степень угрозы и меры её нейтрализации точнее градуируются. Новый мир вряд ли станет намного безопаснее, но специально нагнетаемого страха в нём станет меньше.

(Текст на "Политпрогнозе")



Tags: война, ликбез, политология
Subscribe

  • В противофазе

    1. Демонстративные пужалки и петушения – почти верный признак того, что ничего не будет, а если даже что-то начнётся, то всё равно кончится ничем. На…

  • Информационный коронавирус – 5ж

    /Продолжение. Начало и оглавление здесь./ 5ж. Фейковая борьба с фейками Предпоследняя сюжетная линия, которую я хотел бы рассмотреть в контексте…

  • Информационный коронавирус – 5ё

    /Продолжение. Начало и оглавление здесь./ 5ё. Организуя вторую волну С конца мая мой конспект новостей по коронавирусной теме более небрежен и…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 37 comments

  • В противофазе

    1. Демонстративные пужалки и петушения – почти верный признак того, что ничего не будет, а если даже что-то начнётся, то всё равно кончится ничем. На…

  • Информационный коронавирус – 5ж

    /Продолжение. Начало и оглавление здесь./ 5ж. Фейковая борьба с фейками Предпоследняя сюжетная линия, которую я хотел бы рассмотреть в контексте…

  • Информационный коронавирус – 5ё

    /Продолжение. Начало и оглавление здесь./ 5ё. Организуя вторую волну С конца мая мой конспект новостей по коронавирусной теме более небрежен и…