miguel_kud (miguel_kud) wrote,
miguel_kud
miguel_kud

Category:

Заметки о реформе РАН - 2: "показательные размышления"

(Окончание. Начало в предыдущей записи.)

5. Другие предложения по реформе

В целом, работы идеологов реформы производят тягостное впечатление. Зачастую кажется, что Гуриев, Ливанов, Северинов, Гельфанд и вторящий им Крушельницкий не анализируют, а подыскивают аргументы под заранее готовое решение. И тут уже всяко лыко в строку. Например, решили избавиться от пенсионеров в РАН, якобы препятствующих развитию российской науки, – и готовы ради этого использовать арендные доходы от собственности РАН, не проанализировав альтернативные варианты использования арендной платы, ни важность знаний стариков до подтягивания молодёжи в условиях отсутствия среднего поколения. Здесь мы видим очевидное проявление не экономического подхода, соотносящего цели, результаты и затраты, а советской практики «решения очередной задачи партии любой ценой». Или, например, авторы решили похвалить публикационную активность вузов по сравнению с институтами РАН – и забыли заодно сравнить качество публикаций по ими же предлагаемым международным индексам цитирования.

Какие же дополнительные меры предлагают идеологи академической реформы? В их числе, например (по материалам [1,2]):

  • ускоренное избавление от престарелых кадров через увеличение научных пенсий;

  • проведение открытых конкурсов на замещение научных должностей;

  • запрет «академического инцеста» – найма научными подразделениями своих учеников;

  • поддержание географической мобильности учёных через «трэвел гранты» и обеспечение жильём;

  • ротация кадров на административных должностях;

  • преобразование РАН из «министерства фундаментальных исследований» в «клуб учёных»;

  • переход от преимущественно сметного к преимущественно грантовому финансированию;

  • создание системы независимой экспертизы, в том числе, международной;

  • на первом этапе реформ – аудит научного и кадрового потенциала институтов РАН, выделение среди них конкурентоспособных, которые будут получать внеконкурсные гранты;

  • на втором этапе, одновременно с переходом к преимущественно грантовому финансированию, – постепенный перевод лучших лабораторий под юрисдикцию университетов, передача коллективов, зданий и имущества институтов университетам либо, напротив, преобразование НИИ в магистерско-аспирантские университеты; сопутствующее уменьшение аудиторной нагрузки на преподавателей-исследователей.

Не вдаваясь теперь в столь же подробный разбор, сформулируем два общих замечания к перечисленным пунктам:

1. Универсальная целесообразность конкретных мер выведена авторами из негодных индикаторов, несостоятельной статистики и выдаёт непонимание действительных целей науки. Это мы уже разобрали выше.

2. Авторами движет тоталитаризм. В самом деле, в некоторых случаях каждая из предложенных мер может в каких-то, а, возможно, в большинстве случаев оказаться целесообразной, но зачем же делать её общеобязательной либо заранее, без конкретного анализа, определять желаемые пропорции (скажем, чтобы более 50% финансирования академических институтов шло через гранты)? Скажем, какое-то узкоспециализированное НИИ либо лабораторию можно подчинить университету и заставить его исследователей приносить больше пользы в роли преподавателей, а заодно и обеспечить приток свежих кадров за счёт студентов. Но во многих случаев академические НИИ и университеты и так интегрированы за счёт неформальных связей и совместительства, а разделить НИИ по разным университетам нереально. Далее, наём научными подразделениями только своих учеников, для придания негативных ассоциаций обозванный авторами «академическим инцестом», в самом деле, иногда способствует клановости и закостенению. Но в других случаях, когда организация и так сильно ориентирована на эффективность какими-то другими стимулами, – напротив, снижает транзакционные издержки. (В сочетании с утратой права академических НИИ на аспирантуру, предусмотренной в законопроекте, это совсем скандал.) Вместо выстраивания системы стимулов, заставляющей на каждом уровне выбирать лучшее из нескольких решений, авторы заранее задают «лучшее» решение.

Программа реформирования, намётки которой видны в вышеприведённых статьях с участием будущего (тогда) министра, – подвёрстывание всего и вся в науке под якобы общепризнанные и единственно возможные критерии, связанные с публикационной активностью и цитированием. Авторы как бы признают, что не всё отражается этими критериями, но тут же забывают об этом и, сравнивая эффективность и конкурентоспособность разных форм организации науки, переходят к оценке только по этим критериям. И результат при таком подходе заранее задан, сколь бы ни отклонялись порой публикационные функции науки от тех функций, для которых наука нужна России. Собственно, в статьях видно, что авторы просто обосновывают заранее заданное (может быть, даже, не ими) направление реформирования.

* * *
В общем и целом, очевидно, что замысел реформы довольно безумен. Он основан на ошибочных представлениях о функциях науки, на неверно выбранных целях и неудачных критериях. «На выходе» реформы, если она пройдёт по задуманному идеологами сценарию, в самом деле, останется много конкурирующих «маленьких и шустрых» научных организмов, эффективных по тем меркам, который задали авторы реформы. (Хотя в ходе реформы неизбежной жертвой падут некоторые научные школы, появятся новые группы мирового уровня.) Тем не менее, соответствия интересам России в части выполнения фундаментальной наукой своих функций у такой эффективности может оказаться меньше, чем было бы при сохранении существующей системы. Эффективные научные коллективы будут хранить только часть необходимого России спектра фундаментальных знаний.

Одной из неудачных черт новой структуры науки может стать предполагаемая реформой дезинтеграция системы РАН. Вместо вертикально управляемой структуры, руководство которой может в особых случаях мобилизовать различные подразделения на жизненно важные мегапроекты (подобно разработке атомной бомбы) либо даже просто помочь заказчику-государству в распределении по институтам прикладных исследований в рамках более мелких проектов, по итогам реформы на развалинах РАН будет копошиться много конкурентоспособных научных коллективов, занимающихся написанием статей в своей специальности и едва ли поддающихся включению в решение глобальных задач. Сможет ли новое управляющее агентство компетентно перенять эту функцию Академии, непонятно.

Преобразование РАН в «клуб учёных» несёт и дополнительный риск – утрату авторитета научной экспертизы в совершенно однозначных вопросах, связанных с точными науками. Если сейчас многие технические прожекты можно «зарубить» в структурах РАН на стадии теоретического рассмотрения либо обратиться за консультацией к учёному-теоретику, то с исчезновением «верховного мудреца», способного сказать в технической экспертизе последнее слово, в прикладной науке и опытно-конструкторских работах прибавится экспериментальной работы по проверке гипотез. НИОКР в стране станут намного дороже. Если, например, в экономической политике есть неустранимая неопределённость, связанная со сложностью системы и относительной юностью экономической науки, то вовсе необязательно искусственно создавать то же положение в естественных науках, насаждая плюрализм в физике и химии.

При этом сложно также понять, почему реформаторы так зациклились на РАН, в институтах которой работает только каждый десятый учёный – 40-50 тысяч исследователей из 400-500. Можно было бы продолжить линию второй половины 2000-х и оставить именно РАН или часть академии как островок, работающий по другим принципам, чем в остальных научных структурах. Но так и не добившись очевидных успехов на в первых инициативах, они взялись за другие. В статье [2] этому даётся следующее оправдание: «в то же время, как показывает опыт последних лет, реформа науки не может сводиться к простому переносу основных финансовых потоков из РАН в университеты и так называемые национальные исследовательские центры (НИЦ; единственный действующий центр в настоящее время — Курчатовский институт), поскольку при этом воспроизводятся те же тенденции к неэффективности, непрозрачности и коррупции. Чтобы быть успешной, реформа должна носить системный характер». Итак, в пределах той же самой статьи внезапно оказывается, что не просто финансирование РАН росло и росло, а шёл полным ходом перенос основных финансовых потоков из РАН в университеты и НИЦ. Непонятно другое: при чём тут Академия к неэффективности средств, расходуемых университетами, которые подчиняются не РАН, а Минобразованию? Жалоба авторов напоминает высказывание Горбачёва, приведённое в книге Виктора Афанасьева «Четвёртая власть и четыре генсека»: «Мы сделали поначалу ставку… на научно-технический прогресс, но механизмы его внедрения не сработали. Взялись за реформу хозяйственного механизма, но и она блокировалась. Тогда и появилась идея политической реформы...».

6. Поведение оппонентов реформы и ход нынешних споров

К великому сожалению, положение ещё хуже, чем можно подумать из предыдущего обзора. Это связано с тем, что выступления противников реформы, сколь бы правы они ни были в частной критике её проводников, недостаточно конструктивны: они явно неспособны предложить своё, альтернативное комплексное видение проблемы и свой проект адаптации РАН к новым условиям либо адаптации новых условий к чему-то, совместимому с развитием науки. Судя по всему, власти были вполне готовы к диалогу о реформе, если бы её противники изъяснялись на понятном им языке. Однако отдельные представители Академии (выступая от своего имени) ограничивались пусть и концептуальной, но всё-таки частной критикой, не предложив целостной конкурирующей концепции, – вот и дождались. Несмотря на интеллектуальный потенциал РАН, с которым способности идеологов реформы просто несоспоставимы, организоваться с этой целью не получилось. Это поражение Академии, в котором виновата она сама.

Вот, например, оппоненты власти предъявили довольно убедительные доводы, из которых следует, что многие функции науки не отражаются публикационной активностью и показателями цитируемости. Посему переход от сметного финансирования к грантовому с конкуренцией за гранты, основанной на публикациях и цитируемости, приведёт к утрате важных для страны функций науки. Кроме того, селекция направлений по принципу «международной признанности» опасна. В этом они правы. Но разумных альтернативных предложений, в которых бы отразилось, как эффективно организовать островок науки, регулируемый альтернативным образом, какие вообще нужны альтернативные показатели, кроме публикаций и цитируемости, и т.д., у них пока не нашлось. Не хватило у них и смелости либо настойчивости прямо заявить, что универсальные индикаторы невозможны и что надо выстраивать сложный институт высокой науки, выбирающий себе разные индикаторы в зависимости от ставящихся конкретных целей. Ведь тогда пришлось бы показывать верховной власти, как их предложения по перестройке науки привязаны к функциональности науки в интересах России, а это непростая задача.

В конце концов, почему руководство России приняло программу инициаторов реформ, совершенно понятно. Те «нарисовали» простую и ясную формальную схему, позволяющую чиновному люду, не особо вникая в научные тонкости, отделять «заслуженную» науку от «незаслуженной», распределять деньги, переподчинять и ликвидировать научные организации.

Но так же понятно, почему руководство России не приняло точку зрения их оппонентов. Они не предложили другой схемы выбора приоритетов, пусть даже более сложной. Все прекрасно понимают, что иметь по исследовательской группе на каждую узкую тематику в современной науке невозможно, потому что тематик бесконечно много. Да и не нужно это России. Поэтому проблему ограниченности ресурсов, которые государство может выделить на фундаментальные исследования в наши дни, нужно как-то решать. Какой-то механизм выбора приоритетов и отказа от второстепенного нужен, неизбежен. Но что же и, главное, как предлагается? Например, С. Кара-Мурза в своём докладе [9], развив довольно убедительную теорию, отвергающую реформаторскую систему индикаторов, не сформулировал объективного принципа, а стал приводить в пример советское устройство науки:

«Сейчас, изучая научное строительство в СССР 20–30-х гг., мы видим важную особенность, которую наша научная политика незаметно утратила в 70-е годы. Она заключается в том, что выделяемые на это строительство средства никоим образом не были привязаны к показателям, сложившимся в "развитых странах". Средства выделяли исходя из тех критических задач, решение которых для страны было императивом выживания. Уже во второй половине 1918 г. научным учреждениям было ассигновано средств в 14 раз больше, чем в 1917 г. Расходы на научные исследования во второй пятилетке выросли в 8,5 раза по сравнению с первой пятилеткой, а расходы на научное оборудование в 24 раза.

Научное сообщество (в лице ведущих ученых) и планирующие органы государства определяли, какого масштаба и какой структуры наука необходима именно нашей стране — исходя из угроз и задач развития — и именно на рассматриваемый горизонт долгосрочного планирования. Это — рациональный подход, в то время как принятый после 1960-х гг. и сохранившийся сегодня подход является неразумным... Научное сообщество СССР могло выделить группу авторитетных ученых, которые смогли спокойно объяснить власти, в чем стратегическая необходимость для страны той или иной научной программы, несмотря на ее внешнюю "неэффективность"
».

Видимо, в воспроизводстве этой системы и состоит основная идея автора. И в её рамках, со святой простотой заявляет Кара-Мурза, будет неизбежное торжество волюнтаризма – принятие необходимого решения начальством каждый раз по новому критерию, и это правильно. Вот он пишет:

«Селекция научных направлений – тяжелая операция, наука действует как единый организм. Для любой крупной научно-технической программы (типа космической) требуется поддержка практически всего научного фронта. Любая активная политика с селективным распределением ресурсов неминуемо содержит большую долю волюнтаризма, но он в этих условиях – меньшее зло, нежели бездействие. Кроме того, эта программа должна быть дополнена мерами по сохранению культурной среды для воспроизводства науки в следующем поколении – помимо поддержки активных ученых грантами и пр.».

Ясно, что никакой Путин или Ливанов, прочитав подобную докладную записку, никогда не предложит автору участвовать в разработке реформы, даже если последний, по большому счёту, прав. Для чиновника следовать волюнтаристским критериям, а не заданному чёткому алгоритму, особенно в свете ведущейся борьбы с коррупцией, – верный путь за решётку. Совершенно напрасно нынешний госаппарат взялся за реформу РАН именно сейчас: целее для него самого было бы не трогать систему по своей инициативе и оставить управление академическими институтами руководству РАН.

К сожалению, мало кто из критиков реформы отметил прямо, что выбор сейчас делается между «общепринятым в мире» простым и ясным алгоритмом управления наукой, удобным и престижным для госаппарата, но малополезным России, и более сложной системой институтов, привязывающих функционирование науки к потребностям страны гибкими и неоднозначными связями, которые к конкретных управленческих решениях будут выливаться в действия, не поддающиеся алгоритмизации и заранее установленным индикаторам, – по существу, «волюнтаристские». Более или менее прямо об этом сказано в статье В.В.Громковского [15] (напомним, раскритиковавшего реформу в [7]). В качестве альтернативы нынешней реформы предлагается поручить задачу выдающемуся учёному, лично ответственному перед верховной властью, пользующемуся полным политическим прикрытием с её стороны и имеющему самые полномочия по реформированию Академии. Однако и эта идея уязвима для критики. Перед страной не стоит явных задач, которые бы указывали руководству РАН желательное направление развития, соответственно, не будут ему ясны и направления реформирования. Ответственность единоличного руководителя РАН перед верховной властью хороша, если власть хотя бы задаст руководителю примерные критерии, которые указали бы ему на адекватное выполнение функций. Иначе это будет выглядеть как «иди туда, не знаю куда, и принеси то, не знаю что». Но в любом случае, и это предложение просто не будет понято нынешней верховной властью.

Но в целом, раз критики так и не довели до ума ни один альтернативный показатель эффективности науки, а также не пояснили достаточно внятно, почему остающаяся волюнтаристская альтернатива будет лучше, власти не обращали на них внимание и, в рамках своего масштаба решаемыой задачи, правильно делали. В конце концов, если удалось расшевелить активность саморефлексии в РАН хоть таким способом и повысить вероятность прояснения картины, то и так неплохо получилось.

* * *
Трудно понять, насколько помогло делу возмущение научной общественности, высказанное уже после опубликования законопроекта. Конечно, с одной стороны, оно помогло затормозить наиболее радикальный вариант реформы и, скорее всего, поспособствует его коррекции. Но, с другой стороны, некоторые из выступлений были настолько плохо подготовлены и продуманы, что произвели несерьёзное впечатление и даже дискредитировали РАН в этой дискуссии (см., например, [g]). Очень удачно охарактеризовал серию протестов С.Кара-Мурза в [h] (правда, отчасти эта характеристика применима и к его собственному предшествовавшему выступлению [i]):

«Интеллигентную публику в сети переполняют эмоции, которые, как показал длительный опыт, не имеют шанса перерасти в конструктивные умозаключения. Этот провал возник давно – уже в перестройке он обнаружился как феномен массовой культуры. Но уже поднялось три поколения – и никакого восстановления нормальных связей в мышлении. Следствие – вырождение политической системы. В сети пошумят, иногда на митинг выйдут, но связной концепции, которая бы втянула власть в диалог, сформулировать не могут. Ученые принесли к Президиуму Академии наук «гроб российской науки», постояли с ним и пошли домой. Ну что это такое! Выступления академиков на собрании вызывают лишь недоумение. Все сводится к тому, что Академию учредил Петр I и не надо ее трогать.

Ни о незаменимой роли даже этой больной Академии внятно не говорят, ни о тех изменениях, которые сами ученые предлагают для адаптации Академии к реальности, непохожей на время ни Петра I, ни Сталина, ни Брежнева.

И власть, и академики одинаково неадекватны, о населении и речи нет
».

Конечно, в этой характеристике есть явно преувеличенное обобщение. Многие выступления серьёзных противников реформы всё же концептуальны и конструктивны. Беда в том, что они запаздывают и носят более или менее частный характер (см., например, [12–14, j–m]). Хотя, весьма возможно, они пишут более цельные докладные записки для власти, но непонятно, будут ли их читать «наверху», если цельная концепция не донесена через популяризаторские каналы до более широких слоёв.

* * *
При этом надо признать, что противники реформы находятся в неравноправном, ущемлённом положении: непонятно, как критиковать реформу, если теперь сами её идеологи открещиваются от законопроекта, полностью укладывающегося их концепцию и призванного её реализовать, а концептуальные материалы [1–3], реализация которых предельно упростится после принятия предложенного закона, как бы не являются официальными документами. Мало того, М.Гельфанд подстроился к общему хору и начал критиковать своего соавтора Д.Ливанова [m,n]. В том же духе действуют многие оппозиционные интеллектуалы, группирующиеся вокруг таких изданий, как gazeta.ru или «Троицкий вариант»: до правительственной инициативы они жёстко критиковали существовавшую систему, а когда Минобрнауки выступило с программой, реализующей их идеи, но оказавшуюся непопулярной среди учёных, они перекрасились в оппонентов реформы. Очень похоже на поведение авторов программы «500 дней», разрушительные идеи которой Гайдар и Черномырдин выполняли в очень смягчённом варианте. Авторы программы тоже открестились от Гайдара и Черномырдина, заявляя, будто сами планировали что-то лучшее. Только чтение программы показывает, что это не так. Так же чтение интервью и выступлений М.Гельфанда показывает, что его взгляды более радикальны и односторонни, чем действия министра – последний смягчает в управленческой практике идеи своих бывших соавторов.

Реформу трудно критиковать и потому, что более концептуальных материалов в её обоснование, чем [1–3], при всех их недостатках, похоже, так и не появилось. Например, выступление того же К.Северинова в защиту реформы [o] вообще не производит впечатление аналитического текста, зато содержит интересные образы, скажем, позиция рядовых исследователей в защиту РАН сопоставляется со стокгольмским синдромом (в роли террористов-захватчиков предстают академики и директора институтов). Заключительный же пассаж выявляет невыносимый реформаторский зуд: «По-моему, реформа академической науки – это очень хорошо. Главное – сделать ее неотвратимой. А о форме можно договориться». Вот на таком уровне и выдвигаются новые аргументы в защиту реформы (также см, например, [p] с разбором в [q]).

7. «Всё будет хорошо»

Чем же закончится нынешнее противостояние? Конечно, реформа РАН неизбежна ввиду несопоставимости сил «за» и «против» реформы, ввиду поддержки реформы верховной властью. Но пойдёт ли она по самому безумному сценарию, начертанному идеологами? Быть может, время, выигранное ретроградами у реформы, будет способствовать прояснению темы руководством страны и нахождению более разумного компромиссного варианта, объединяющего положительные идеи оппонентов? Или, с учётом неконструктивного настроя обеих сторон, они будут бить друг друга на уничтожение, а по итогам войны окажется реализованными худшие идеи двух лагерей?

Думается, что наиболее вероятен сценарий, когда основной замысел начнёт постепенно реализовываться там, где это проще всего сделать ввиду отсутствия сопротивления. Передовые и успешные научные организации будут как-то интегрированы с университетами или сами приобретут статус учебных заведений, очевидно отсталые успеют сбежать под сень отраслевых министерств либо будут ликвидированы без быстро видимого ущерба. Все «промежуточные» случаи будут отложены до тех пор, пока не прояснятся уроки «крайних» случаев: тамошнее противостояние сразу переломить не удастся. Возможно, самый радикальный вариант реформы изначально был предложен для того, чтобы академики с большой благодарностью восприняли компромиссный. Самые одиозные идеи будут оттуда убраны: например, через гранты нынешние институты буду финансироваться не на 55%, а на 45%; структуры РАН всё так же будут де-факто рекомендовать распределение сметной составляющей финансирования.

А через несколько лет, после прояснения промежуточных итогов, в реформу будут внесены дополнительные коррективы. Нельзя исключать, что реформа будет, всё же, доведена до конца в существенно изменённом виде, а ущерб от неё окажется намного меньше, чем обещают злопыхатели. Мы это видели на примере управления сельским хозяйством, которое, в общем и целом, оказалось за последний десяток лет довольно успешным, хотя на начальных этапах действия властей были плохо понятны внешнему наблюдателю. Или на примере ЖКХ, которое до сих пор так и не лопнуло, несмотря на катастрофические предупреждения некоторых публицистов. Годы проходят, становишься старше – и видишь, что кое в чём реформаторы были правы. Многие сферы либо восстановились после переходного периода, либо стали лучше, другие – нет. Главная надежда в этом плане – на неизбежное приспособление живых систем (каковой будет являться российская высокая наука) к изменяющимся реалиям, общепатриотический настрой научной общественности, в результате которых конечный результат будет отличаться от исходной конструкции идеологов реформы в лучшую сторону.

* * *
Можно ли и нам поиграть в ту же игру – предложить альтернативную программу реформирования фундаментальной науки в России или, более узко, системы РАН? Конечно, не по Сеньке шапка, но читая доводы сторонников и противников реформы, невольно приходишь к выводу, что наши фантазии могут оказаться не хуже.

Возможны две альтернативные программы реформирования. Первая – та, которая стартует с нынешней ситуации (до реформы), вторая – та, которая стартует с того положения, которое сложится после ряда провалов затеянной реформы.

Конечно, первая программа имееет чисто умозрительный интерес, поскольку ситуация, для которой она рассчитана, продлится максимум год-полтора: реформа, начало которой пойдёт по заготовленным лекалам, неодолима и приведёт к необратимому изменению ситуации.

Тем не менее, если уж проводить реформу РАН, стартуя с нынешнего положения, то начинать её следовало бы не с Академии, а с окружающей академическую науку среды! Сначала надо сделать более доходными модернизацию и инновации на всех участках экономики. Надо воссоздать государственную отраслевую науку и побудить российские компании создать свои отделы НИОКР. Надо усилить интеллектуальную оснащённость управленческих решений, принимаемых государственной властью и руководством компаний, стимулировать их чаще прибегать к экспертизе принимаемых решений. Надо чаще ставить перед специалистами РАН прикладные задания по решению жизненно важных для страны задач в их конкретной специализации – параллельно их основной деятельности по «удовлетворению собственного любопытства за государственный счёт» в фундаментальных исследованиях. Надо покончить с разгулом шарлатанства и мракобесия в средствах массовой информации, привлечь учёных к просвещению и популяризации знаний, вознаграждать их за это и наказывать в случае неадекватного выполнения функций. Надо ввести и неотвратимо реализовывать уголовную ответственность за заведомо ложную экспертизу, фальсификацию данных. Реализация каждого из этих пунктов потребует принятия тяжёлых политических решений и проведения непростых реформ (естественно, мы на этом не будем останавливаться в пределах этого текста), но они, в отличие от предлагаемой ныне реформы РАН, были бы осмысленны: причинно-следственная связь между этими целями и благом для России достаточно очевидна. К сожалению, сейчас не видно настолько острой заинтересованности правительства в перечисленных мерах, хоть они и куда больше назрели, чем необходимость реформировать фундаментальную науку на западный манер.

Новая среда создаст и новые требования к Академии наук, в том числе и по распределению усилий между направлениями исследований, – требования, которые сейчас, пока наука «никому не нужна», трудно даже предугадать. Новые требования зададут и новую структуру, упростят задачу реформирования и выбор приоритетов, нахождение нужных индикаторов эффективности в конкретных ситуациях. Безусловно, многие из идей, выдвинутых идеологами нынешней реформы, тоже будут реализованы и даже приобретут смысл. Кое-где интегрируются в единых организациях академическая наука и высшее образование, увеличится географическая мобильность исследователей, в большинстве направлений – станет ведущей оценка по публикациям, цитируемости, внешний аудит. Разве что, чисто идеологические цели вроде «любой ценой избавиться от стариков» (без оглядки на их нужность) ставиться не будут. Но все идеи нынешних реформаторов будут реализованы там и тогда, когда это действительно нужно – в согласии и взаимопонимании правительства и элиты РАН. А раскритикованная реформаторами нынешняя система, позволяющая многим сотрудникам РАН шевелиться по минимуму и использовать время на что-то постороннее, постепенно сойдёт на нет, когда Академия и институты получат намного больше заказов на прикладные разработки и наряду с этим будут решать задачу поддержания престижа в фундаментальных исследованиях. Проблема же явных бездельников будет легче решаться благодаря смягчению КЗОТ и упрощению увольнения, а во многих случаях – и с помощью конкурсных механизмов, предлагаемых нынешними реформаторами.

Приобретут больше смысла с точки зрения интересов России и показатели цитируемости, пропагандируемые реформаторами. Когда институты РАН будут выполнять и прикладные разработки, а коллеги из отраслевых институтов будут чаще обращаться к ним за помощью, постановка задач для фундаментальных исследований в России будет вырастать не только из внутренней логики предыдущих исследований и западной «моды», но и из внутренней логики проблем и моделей, выросших при решении прикладных задач. Развитие в последующих работах тем, родившихся этим путём, наградит авторов необходимым цитированием. Тем самым, даже при ориентации на цитируемость, выбор тематики фундаментальных исследований будет несколько больше учитывать актуальные проблемы России, чем в нынешней ситуации, когда «наука никому не нужна».

Отдельным пунктом будет идти ускорение эволюции общественных наук России, их подтягивание до минимальных норм профессионализма, достигнутых в науках естественных. Одним из первых шагов на этом пути стал бы международный и независимый российский аудит с точки зрения экономики и науковедения материалов, задавших идеологию нынешней реформы, особенно работ [1–3]: проверка использованных цифр, методологии расчёта показателей и адекватности моделей, использованных авторами для описания причинно-следственных связей в научно-технической сфере России, и проч.

* * *
Однако, как мы все понимаем, сформулированная программа реализована не будет. Начнётся реализация той реформы, которая запланирована сейчас. Далеко ли она продвинется? Скорее всего, ровно до тех пор, пока на практике не проявятся фундаментальне недочёты проекта. Тогда и будет востребован другой проект, тот или иной вариант корректировки реформы. Что же нужно будет делать в новой обстановке?

Скорее всего, первые действия – устранение той внезапной беды, из-за которой станет очевидной необходимость корректировки реформы. Если вскроется пробел в какой-то области фундаментальных знаний, вызванный разгоном второстепенных институтов, то можно будет восполнить его, организуя привычный нам НИИ со сметным финансированием. Если вскроется массовое схождение населения с ума на почве мракобесия, то можно будет вменить РАН обязанность помочь в его устранении и выделить необходимые ресурсы.

Правда, наиболее вероятно, что крах академической реформы вообще не будет замечен и осознан ввиду одержимости оценщиков индикаторами, связанными с затратами, публикациями, цитируемостью и рейтингом вузов. В этих показателях (с точки зрения всей страны экстенсивных) наука и образование в России будут очень и очень успешны. Министерство выполнит или почти выполнит «майский» указ В.В.Путина 2012 г. «О мерах по реализации государственной политики в области образования и науки» [r]. В частности, с большой вероятностью будут достигнуты следующие целевые показатели:

  • «вхождение к 2020 году не менее пяти российских университетов в первую сотню ведущих мировых университетов согласно мировому рейтингу университетов; <…>

  • увеличение к 2018 году общего объёма финансирования государственных научных фондов до 25 млрд. рублей;

  • увеличение к 2015 году внутренних затрат на исследования и разработки до 1,77 процента внутреннего валового продукта с увеличением доли образовательных учреждений высшего профессионального образования в таких затратах до 11,4 процента;

  • увеличение к 2015 году доли публикаций российских исследователей в общем количестве публикаций в мировых научных журналах, индексируемых в базе данных «Сеть науки» (WEB of Science), до 2,44 процента».

Но одновременно с этими успехами руководство страны не без удивления обнаружит, что рабочая сила, выходящая из первой пятёрки российских вузов, оставляет желать лучшего, что фундаментальных научных прорывов больше не стало, что прикладные НИОКР в стране очень дорогие и малорезультативные, что организовать разрозненные исследовательские группы для реализации жизненно важного для страны прикладного мегапроекта в новой области не получается, что от замечательных учёных с высоким индексом цитируемости мало толку при привлечении их к экспертизе в приземлённой области или к популяризации актуальных знаний. Например, по-любому сорваны будут задачи экономического развития, подобные поставленным в другом майском указе – «О долгосрочной государственной экономической политике» [s], – «увеличение доли продукции высокотехнологичных и наукоёмких отраслей экономики в валовом внутреннем продукте к 2018 году в 1,3 раза относительно уровня 2011 года; увеличение производительности труда к 2018 году в 1,5 раза относительно уровня 2011 года».

Трудно сказать, как быстро будет понято, что важная причина неудач – именно в системе организации науки, в изначально неправильно поставленных перед Министерством целях: ведь по общепризнанным меркам образование и наука значительно продвинутся вперёд. Здесь потребуется немалая рефлексия и сложный анализ. Смогут ли его выполнить эксперты, выросшие из школы Гуриева-Гельфанда-Северинова на грантах Минобрнауки? Это науке неизвестно. Но уже сейчас можно понять, что преодоление возникших трудностей обойдётся довольно высокой ценой.

(Не уместившийся фрагмент см. в комментарии.)
Tags: Россия, наука, реформа РАН, экономика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 40 comments